Её выдавали глаза. Они были настолько настоящими, что по ночам, когда город укрывался темно-синим бархатом, она закрывала их и тихо плакала горячим воском. На утро стенды, заколоченные, растрескавшимися стеклопакетами были усыпаны маленькими восковыми сердечками, и каждое утро женский прокуренный голос матерился и пустыми старыми руками смахивал фигурки в совок и выбрасывал на черепицу дорог города-призрака.
У нее не было другой жизни или она ее просто не помнила… ничего до того дня как ее голую и грязную вытащили из мусорного бачка и, одев в выстиранное хлоркой платье, отправили на витрину старого, никому не нужного секонд – хэнда. Но то, что есть – это тоже не жизнь, а значит, у нее не было ее никогда.
Этой ночью хозяин магазина покинул умирающий город со своей семьей, а завтра он окончательно падет: витрина будет разбита, платье сорвано, тело сожжено… и некому будет смахивать восковые сердечки с ее босых, обоженных ног.

Остывшие цветы на синем бархате,
Завернутые в велюровые лоскуты платья слова: “Не уходи…”
Распитая на половину бутылка алого “Шатэ”-
Ненужные воспоминания - мечты.
Твой французский в записках мая, фотографии Парижа
Зачем? -
Мы дальше этих стен не выйдем никогда!
Лишь при свечах: вино, акцент, Реми… Мадлен
А утром: Вавилон – Берлин, глухая музыка капеллы.
Непостижимый звук твоей мечты,
Неповторимость нашего сплетения на задворках сотой жизни
- Прощай, прости…
Прижавшись ближе:
от слез удушье, от “Шанели” кашель
Оставленное на велюре хриплое “Не уходи…”
Сегодня удивительно красиво,
Сегодня до немого нет тебя.
Сегодня Петербург, а завтра Троя…
Сегодня - ты, а значит завтра не наступит никогда.