История Пастернака с Анисимовым 1914 года имела продолжение. Как известно, Пастернак вызвал на дуэль Анисимова после многочисленных намеков того на то, что необычные синтаксические обороты в стихах юного Б.Л. объясняются плохим знанием им, евреем, русского языка. Кроме того, до Пастернака дошли слухи о том, что кроме Анисимова, антисемитские настроения разделяет и Дурылин - литературовед, православный мыслитель, один из самых близких друзей пастернаковской юности. Достаточно сказать, что долгое время никто, кроме Дурылина, не знал, что Пастернак сочиняет не только музыку, но и стихи. Анисимов извинился, дуэли не последовало. А вот что написал Пастернаку Дурылин:

«Боря!
Мне передали, а К.Г.Локс подтвердил это, - что одною из причин Вашего соучастия в документе, подписанном Вами, Асеевым и Бобровым, является известие об антисемитизме моем и Анисимова, полученном Вами от Мешкова. Я слишком ценю Вас и слишком долго любил и ценил – чтоб оставить без ответа это известие.
Антисемитизм есть одно из самых смрадных порождений современной безрелигиозности, современного антихристианства, и я ненавижу его – с его отвратительным каиафским политиканством, с неверием в Бога также, как в творческие силы своего народа (оградите от [евреев] жидов, иначе [народ] святая Русь погибнет!) с его невежественным [непониманием] незнанием всемирно-исторического призвания еврейства. В личной же жизни своей я получил столько чистых, глубоких, сильных впечатлений от еврейства, столько дружества от евреев – никогда не был я неблагодарен и к Вашему, Боря, дружеству, - столько у меня было и есть дорогих среди евреев [(напомню Вам Сашу и многих, многих в многострадальном прошлом начала 10-ых годов ХХ в)], - что поистине было бы безумием самоубийства мне стать антисемитом. Не далее, как в октябре 1913 г., читал я реферат о религиоз<ной> школе, где призывал к изучению Библии как общего прароди-тельства христианства и еврейства, восстанавливающее их современное дружество, без которого немыслимо преуспеяние. Если это антисемитизм, то я, конечно, антисемит!
Но, быть может, антисемитизм во мне нечто другое. Я ненавижу ту интернациональную нивелировку под уровень коммивояжерской культуры, которая грозит все истребить и [истребить] засалить. Литература тонет в панжурнализме, Скрябин – в Р.Штраусе, [свободная эстетика] русс<кое> искусство в бесчисленных дантистах и адвокатах, [вершащих оценки] судящих [искусство] его и ему причастных. Распыление [нацио] расовых культур (германской, суровой, мыслительной, - латинской – славянской – восточных) в какую-то всекультуру, которая вездесуща в своей пошлости и скуке – есть угроза творчеству и жизни. В этом распылении, всей этой одержимости совр[еменной] культуры коммивояжеров и шоферов – первая роль выпала еврейству, и поскольку оно с охотой и интересом отдалось этой роли, я не люблю его, не люблю эту его интернациональную (и, в сущности, уже тем самым и не еврейскую) часть, не люблю прежде всего за то, что она делает и чему сродни, как не люблю и интернационально-коммивояжерских русских, американцев, немцев и пр<очих>. Вот и все мое антисемитство, которое, думаю, и Вы разделяете со мною и Ю<лианом>. Иному я не причастен.
Думаю также, что в указанном смысле антисемит и Юлиан. Иное же он решительно отрицает за собой - и, смею сказать - я за ним».

Интересно, - как за столь бурным и ярким выступлением против антисемитизма сквозит... классический антисемитский дискурс: есть евреи хорошие и плохие, плохих евреев стало много, я не люблю не вообще евреев, а только плохих и т.п. Никаких задних мыслей у Дурылина, конечно, не было - он высказывался абсолютно откровенно.