Поезд ехал в город Долгоград соседней области. Картофель в карманах Дмитрия закончился несколько часов назад, а вся его поездка верхом на куче углей продлилась полтора дня. Всё это время Дима провёл в размышлениях. Они начались с того, что небо над головой он видел совсем разным, когда закрывал сначала один, а затем другой глаз. Казалось, неба два. Они чем-то похожи, но одно небо скорее было фальшивой копией второго, пародией, достигшей качества оригинала. Если неба два, то мира под ним тоже два, и один чем-то незаметным и неуловимым отличается от второго. Такая тонкая грань, словно волос ребёнка, ухватить его – и ты сделаешь вселенную в два раза больше, расширишь её и так далёкие границы. Один глаз видит одно, второй – другое. Может ли быть так, что смотря на одни поступки правым глазом, можно подметить их благородство, рациональность и доброту, смотря левым – их извращённость, пошлость и затаённую злобу?
Мир раздвоен, и поступки в нём совершаемые – тоже. Это значит, что и Дим двое – абсолютно разных, с родственными, но совершенно чётко отдельными душами. Два Дмитрия и два Дмитриева тела, худых и измученных. Это заметно, каким бы глазом на них не смотреть. У каждого тела – по собственной паре глаз, в которых вновь двоится мир. Бесконечная череда разных, но одинаково грязных, состоящих из чёрного угля, миров танцевала острыми каблуками на остатках сознания Дмитрия. Ему напекло голову, и он бредил. В его бреду измождённое Дмитриево тело расслаивалось на лоскутки, поедаемые всё прибавляющей в количестве ордой смрадных клоак, опутанных жестокими правилами, словно паутиной. Орда миров.
Лишь Диво спасло его. Оно пришло неожиданно, как ему и подобает. Чудесное, неповторимое, его можно было увидеть. У спасительного Дива были очертания двух человеческих рук, касающихся друг друга кончиками указательных и больших пальцев, защищающих глаза Димы от горячего и требовательного взгляда ока-солнца. Нет, не чудо, это, и правда, руки юноши, поднятые бессознательно. Они были едины в своём желании затмить солнце, принадлежали всецело Дмитрию и не расслаивались. Мир благодаря Диву воссоединился в тот момент.
А Дмитрий спрыгнул с вползающего в лоно вокзала поезда и побежал,испуганным взглядом пытаясь найти укрытие для своего жалкого худого тела. Но его настигли человеки, снующие с рожденья вдоль дорог. как вдоль питательных артерий. "Дай нам денег,еды, ласки, счастья, дай нам что-нибудь прямо сейчас", вопили они и кричали, а может быть сразу начали бить его ногами. Искусство бессмысленно уничтожающих красоту взмахов нижних конечностей делает приезд абсолютно безрадостным.
У него нет денег, нет и копейки. Его потрошат грязными руками с желтыми, пахнущими сладким уксусом ногтями. У него нет ничего, даже сознания. Поэтому он лежит, неестественно раздвинув ноги, на сухой траве придорожной полосы. Затем встает и снова падает. Встает и, опускаясь на колени плачет, всхлипывая детским голосом. Ведь наш Дима - все еще дитя. Утри слезы, беги домой, пожалуйся маме, помни игрушку и не скули. Но, к сожалению, ему приходится вставать на трясущиеся от голода ноги и идти шатающейся походкой куда-то, в животном желании спрятаться. Взгляд заплывающих кровью глаз неверно направляет хозяина. Он на главной площади Долгограда, средь сотен людей, снующих около.
Это все так нервирует и пугает, заставляет бояться быть с кем-то рядом. Люди бегают, следами своих ног шнуруя квадратный ботинок асфальта. Негде спрятаться, некуда бежать, сжались мышцы челюсти, так это страшно. Ведь вокруг нет деревьев, все вокруг серое, бетонная блевотина вокруг в своей матовой шкуре. И столько места, зачем его здесь столько? Чтоб можно было лицезреть в промежутках меж завтраками, как последние лоскутки неба задавлены монстрами-шлакоблоками? Ведь можно устроить добычу нефти или дерьма или какого-нибудь газа, поставив здесь дренажную станцию, равной которой еще не было. И сосать причмокивая всю эту нежность. Нет, лучше древесину дренажной станцией выкачивать, чтоб она выливалась толстыми струями на живот города, застывала, рождая деревья. Древесины в .любой земле полно, она снизу ключом везде бьет. Ее и есть можно, и жечь. И Диму назначить директором дренажной станции, а Дарья - его дамой сердца.
Схватив из клумбы с цветами ком земли он дрожащими руками пытается выжать из него хотя бы капельку дерева, но удивленные взгляды прохожих заставляют его выбросить землю и помчаться отсюда, с этой площади, которая своим грузным телом похоронила столько прекрасного. Задыхаясь и захлебываясь слюнями, Дмитрий бежит, не сворачивая, по одной из главных улиц Долгограда, пока не спотыкается о края глубокой ямы в асфальте. Падает, и глухая боль вновь сотрясает его, заставляя заплакать от бессилия. Он, одинокий, поджавший ноги в попытке защитить себя от нещадно сыплющихся на него ударов, плачет, едва открывая рот и тихо пропуская стон сквозь зубы. Он понимает, что его мысли, все те миры, которые он создает в своих фантазиях, его желания и мечты никому не нужны. Но как же донести образ того тепла и ласки, который он лелеет, до черствых людей вокруг него. Они его бьют, смеются над ним, хотят у него отобрать все, что посчитают нужным, не смотря на то, что у него ничего нет.
Из-за чего все это? Может эти думы в его голове, такие приятные и светлые, заставляют его ненавидеть? Наверное, он должен мечтать о чем-то другом? О чем еще можно думать в этом мире, кроме как о Дарье? Ведь это безрассудство думать о чем-то другом! Почему они не понимают, он не знает, их глаза пусты и стеклянны, вдруг это из-за того, что они просто не видели Дарью? Как ему их жаль, так жаль, что снова хочется рыдать. Потому что он тоже мог ее больше никогда не увидеть.
Его заплаканное лицо повернули к солнцу две сильных мужских руки. "Ты зачем здесь разлегся, парень?". Это был незнакомый, плохо выбритый мужчина с почему-то покрасневшими глазами. Наверное, он не выспался. Увидев его, Дима от страха почти мигом вскочил на ноги, но затем согнулся, почувствовав одолевающую его слабость. Те же две руки поддержали его. "Может тебе чем-нибудь помочь?". Спокойный и уверенный голос заставил Диму застыть, со страхом и недоверием вглядываясь в лицо незнакомца.
"А Вы можете? Можете мне помочь?". Дыхание Дмитрия было прерывистым, а голос еле слышным. "Чем могу - помогу". Дима от неожиданности заморгал, но через мгновение уже громким голосом попросил "Отведите меня к больнице". Взяв Диму под локоть, мужчина водил его пятнадцать минут по грязным переулкам и оживленным улицам. И в конце концов они пришли к огражденному забором участку, в центре которого возвышалось белое здание городской больницы."Ну, ты дойдешь, наверное, и без меня", - мужчина оглянулся по сторонам и прошептал: "Я их, если честно опасаюсь". Мужчина подмигнул Диме и ушел, растворившись в толпе куда-то спешащих людей.
У проходной Дмитрия встретил охранник территории с мрачным лицом человека, заработавшего серьезную язву желудка. Никакого пропуска у юноши не было, из-за чего его развернули в сторону от ворот и настойчиво попросили уйти. Мольбы и жалобы Димы не убедили охранника, он был уверен в своем безграничном праве самому решать - впускать или нет прохожих. И на это его права ему выдана инструкция, на которую он всегда и ссылался. широко улыбаясь.
На свободе холодеющих улиц с домами закрытых дверей Дмитрий боялся потеряться снова и упустить из виду больницу. Он сел у стены напротив, но не смотрящие под ноги клерки, выпущенные из своих тюрем после рабочего дня наступали на него, спотыкались об него и могли бы вовсе его задавить, если бы он не заметил висевшую ржавую лестницу. Она вела на крышу дома, с которой отлично была видна больница. Выскользнув из леса человеческих ног.. Дима допрыгнул до нижней ступени и, напрягшись изо всех сил, подтянулся.
Когда он поднялся наверх, силы его были на исходе. Оставалось только упасть на брезентовую корку крыши и попытаться отдышаться. Когда Диме удалось это, его поглотил голод. Он не ел очень долго, а сегодня даже не пил. Внутри него желудок снова раздувался, как раскрывается бесконечно огромная пасть перед тем, как сожрать саму себя. Но даже его судорожные спазмы не смогли перебороть желание Димы поспать. Сначала он лег на брезент, свернувшись калачиком. Через час он проснулся от того, что замерз. В состоянии беспамятства он дополз до трубы индивидуальной котельни дома, которая была чуть теплее холодного возраста вокруг. Обняв алюминиевую трубу тонкими руками Дима заснул.
Следующим утром лучи рассвета очертили силуэт молодого человека, дрожащего у проходной больницы. Он был жалок с его синим лицом, высохшими губами и несчастными, широко открытыми глазами. Словно брошенный щенок, он безмолвно провожал взглядом проходивших мимо врачей и пациентов. Они не обращали внимания на его жалкое существо, даже не удостаивая взгляда. Из пересохшего рта Димы и не могло, даже если бы он захотел, выйти слова "подайте" или "помогите".
Его попытка притвориться опасно больным, нуждающимся в помощи настолько наивна и прозрачна, что охранник с улюлюканьем отгоняет его от дверей проходной. Держась за прутья забора Дмитрий, вновь в слезах, которые словно выжимает у него из глаз голод, думает о том, как бы было хорошо, если б у него был свой дом. Дом, в который он сам пускает чужих и может войти, когда хочет.
В нем бы было много гостей, всегда тепло, а на столе лежала бы еда, и ее можно было бы есть всегда, когда хочется есть. В нем жила бы Дарья, тоже теплая и с нежными руками. Ими она могла кормить его и ухаживать, когда он заболеет. Он так часто болеет, что она бы не успевала от него отходить. И оба были бы счастливы находиться всегда рядом, наверное, даже не отпускать друг другу руки. Пусть дом был бы маленьким, размером с птичью клетку или шкаф для нижнего белья. И даже если дом Димы мог бы поместиться между ладонями ковшиком, он был бы местом счастливых людей.
Пожилая работница больницы - она сидела тридцать лет у стойки регистратуры - на секунду остановилась, войдя через проходную на внутреннюю территорию. Оглянулась на стоявшего у забора Диму и качнула осуждающе головой. Во время обеда она ходила в столовую соседнего завода и оттуда принесла ему булку. "Что же ты себя так мучаешь? Стоишь здесь как неприкаянный". Дима легонько сжимал пальцами рук мягкое тесто и недоуменно смотрел на женщину. "Иди домой, а то увезут тебя в приют какой-нибудь, а может и в тюрьму. Иди". Она прошла за забор и отправилась на работу.
Дима держал булку и чувствовал сквозь целлофановый пакет, как та медленно остывает. Голод с новой силой обрушился на него, желудок сжался от спазма, больше похожего на удар под дых. Дрожащими пальцами он развязал пакет, достав булку, откусил от нее кусок. Из-за отсутствия слюны и неимоверной жажды Дмитрию показалось, что он ест сухую глину. Проглотив откушенное с болью, он начал искать воду. Дождя давно не было, поэтому не было и луж. Но зато оказалось, что у дома, который был чуть дальше по улице от больницы, был разбита длинная клумба с мелкими цветами. Эта клумба стала орошаться небольшими струями воды из спрятанных где-то шлангов.
Услышав вдалеке звук опускающихся на листки цветов капель, Дима направился к клумбе. Ртом с обсохшими губами он ловил мелкие струйки и жадно сглатывал. Пожилая дама, которая и разбила клумбу, жила на втором этаже маленького домика. Когда она подошла к окну и увидела худого юношу, пьющего из ее фонтана, ей пришло на ум спокойными движениями и незаметно закрыть шторы и сесть на свою кушетку. Дама боялась быть ограбленной, не смотря на то, что был день, и вокруг сновали прохожие, оглядывавшиеся на парня. Ее кольца, подаренные умершим мужем, стоили много денег, и, продав их, она хотела прожить еще несколько лет в довольстве.
Когда Дима отошел от клумбы, она уже закрывала на щеколду дверь, намереваясь набрать телефон милиции. Дмитрия же занимали о том, что на свете есть добро. Добро Диме представлялось именно таким - подаренная булка и свежая, с небольшим привкусом ржавчины, вода. Люди, которые лепят и дарят другим булки - очень добрые люди. И те, которые ставят фонтаны на улицах, чтобы напоить красивые цветы - тоже добрые. Не может быть такого, чтобы они не знали его возлюбленную, его светлую Дашу. Они знают ее и, наверное любят ее, хоть и не так сильно, как он. Цветы им напоминают о ней, и булки будто нагреты ее теплом.
Это тепло сейчас наполняло желудок Димы, и щекочущее удовлетворение стало растекаться по телу. Он вернулся к больнице и сел на бордюр, прижав к себе руки и постепенно возвращаясь в беспокойные сны предыдущей ночи. Женщина из регистратуры больницы вышла с работы в шесть и заметила Диму, спящего сидя, недалеко от проходной. Она подошла и потрясла его за плечо. Юноша вздрогнул и словно сжался в комок от неожиданности.
"Несчастный ты, чего тебе здесь надо?". Дмитрий смотрел на нее удивленно, затем его лицо озарилось улыбкой: "Я хочу, чтобы больница была моим домом". Женщина вновь покачала головой: "А к себе домой ты пойти не хочешь?",- осмотрела его с головы до ног: "Где твои родители живут?". Улыбка с лица юноши не сошла: "У меня нет дома и родителей. Я один". Тяжело вздохнув, женщина протянула руку Диме и помогла ему подняться: "Пойдем, я тебе помогу".
Когда они пришли к ней домой, она разогрела суп и пару котлет, затем заставила Дмитрия помыться. Чистым усадила его за стол и подала ужин. Он ел со зверским аппетитом, и женщине пришлось разогреть еще три котлеты. Она села за сто напротив Димы и смотрела, как он уплетает кушанье. Сначала ее взгляд был жалостлив, затем она смотрела на него с интересом. Черная поросль на его щеках и подбородке выдавала в нем уже сформировавшегося мужчину, сошедшего с ума без женского тепла, остановившегося в развитии лет в пятнадцать. Все остальное, за исключением сознания, у него было взрослое, и если бы он правильно питался, то не выглядел бы как мальчик.
Женщина взглянула на портрет, висящий над входом, рядом с часами. На нем был изображен мужчина в синем пиджаке, сидящий за письменным столом, заваленным рулонами бумаги. Портрет мужа она попросила сделать по фотографии, через два года после смерти. До его появления женщину мучило одиночество, которое никем нельзя было заполнить.
Она закрыла глаза, отвернувшись от портрета и сказала поужинавшему Диме: "Ты, наверное, устал и хочешь спать". Он кивнул, полный желудок настойчиво велел ему забыться. "Пойдем со ною, я разберу тебе..." Женщина уложила Диму в кровать, заставив раздеться, а сама ушла. Когда его коснулась подушки, он начал засыпать. Она разделась и зашла в комнату. Почти на цыпочках она подошла к кровати и легла на нее, не прикрываясь одеялом. Он уже спал крепким сном, женщина же, не заметив этого, взяла его руку и стала водить ею по своему дряблому серому телу, по своей холодной коже.
Когда она встала на работу, Дмитрий уже не спал, он сидел, прикрывшись подушкой, на стуле в спальне. От неожиданности она вскрикнула и натянула на себя одеяло. "Выйди, боже мой, выйди быстрее". Дима ушел вместе с подушкой. Быстро одевшись, женщина стала копаться в столу и доставать старые вещи своего мужа. Затем отнесла комплект одежды гостю и предложила одеться. Старые вещи она выбросила.
За завтраком Дима с аппетитом кушал блины, благодарно смотря на свою покровительницу. Та была сегодня сдержанна: "Быстро ты вчера заснул?". Дима кивнул. "И куда ты сейчас пойдешь?"
Оторвавшись от чашки чая, Дмитрий промолвил: "В больницу". "Но зачем тебе туда нужно? Я не могу тебя взять с собой!". "Я хочу там жить". Она вздохнула и сердито посмотрела в его глаза, полные непоколебимой уверенности. "Хорошо".
После завтрака женщина долго разговаривала по телефону, затем они пошли к ней на работу, туда, где Дима мечтал обрести свой вымученный кусочек счастья. Когда они вышли из проходной на внутреннюю территорию под неодумевающим взглядом охранника, он глубоко вздохнул. Так, что даже немного закружилась голова.