Инструмент художника

Как
Подростковый багровый пенис,
Огромный
До неприличия,
В небо тычет –
Так амбиции непомерны
И необузданны
В нас –
Художественно-академических
Отличниках.

Закрытыми глазами рисуем Джоконду,
Техниками
Кичимся,
И способен из нас на такое
Каждый первый
И половинчатый.

А я – особенный,
Выйдет из тени – некаждый из нас.
Собираю зал,
Богемобомонд:
Обещаю перформанс.

Бунтует экипаж
Тараканов,
В голове – нецензурная лексика.
Море внутри закипает –
Начинается эпилепсия,

Слюна на губах пенится.
Достаю из широкой штанины
Свой огромный багровый пенис:
Во имя отца и сына, аминь!

Крайнеплотно обхватываю,
Провожу по холсту дорожку –
Я не виноват –
Я новатор –
и
КАК
ЖЕ
Я
ХОРОШ!

Гаснет свет.
Я свечусь
От счастья весь.
Аплодисменты.
И занавес.

Под стук колёс

Говори мне, скорый, о том, что не горек сон
про предгорья, горы и море за горизонт,
про весеннее семя, росток и листву, потом
белым раструбом раскрывающийся бутон,
про далёкое лето, которое провела,
повторяя горячечное
I feel love.

Беладонна summer, двойной привозной винил
на бобины списан и переслушан весь.
Две недели мчатся до выпускного дни:
I feel love — это в ритме стука по стыкам рельс-
ов. Уносит трек, и влетаешь в тоннель, во тьму —
скоро ехать в осень, и как я тебя возьму? —
перемотка плёнки, шипящей из “Маяка”.
Диско-дива, мокрые джинсы и ма-еч-ка…
Феромоны, дикий фарфоровый граммофон,
ты пока не успел остыть, затянув игру.
I feel love. Губами. Ладонями. Выше тон,
драм-машину голос тянет на новый круг.

Прокрути мне, скорый, до августа в -надцать лет,
где на пляжном радио “лето, я так хочу”,
где дурман распластан по жаркой, сухой земле,
абитура и зачисленье, и столько чувств.
Увози что хочешь, но этот багаж не тронь,
чтобы, если когда-нибудь оторвётся тромб,
опоённое сердце — пока не затопит мгла
с головой — достучало безостановочно:
I feel love.

ЧТО ПОСЕЕШЬ, ТО И ПОЖНЁШЬ

Чёрный автомобиль
несётся сквозь ночь и дождь
по дороге,
размытой и фурами вспоротой.
За рулём – констебль,
рядом – инспектор:
кутается в макинтош,
поднимает ворот,

в гнетущем тягучем мороке
выглядывает врага.

В заброшенной церкви на окраине города
вдруг заиграл орган.

В руках инспектора – папка,
растянутая и рваная
от регулярного открывания.

А в ней –

избитые, изнасилованные,
худые как хворостины,
с губами синими,
с выбитыми зубами и вырванными ногтями,
с передавленными запястьями,

с подушечками пальцев,
превращёнными
в месиво.

Но и это – не всё:

самые жуткие отпечатки агрессии –
это частые мелкие,
точно от шила,
точечные
кровоподтёки
по всему телу на бледной коже,
тугой и замёрзшей,

отчего выпирающие кости
кажутся внешне
костяшками доминошными.

И главный кошмар, что это не просто
результат необузданной злости
и садизма,
слепого и бесструктурного;

эти бурые точки…

…музыкальная партитура.

Попал человек в паутину,
пропал на дороге пустынной,
а нашёлся скелетом
перфорированной ленты
для механического пианино,

нотным листом
сонаты о том,
что насилие порождает насилие.

.
.
.

Орган уже не играл.

Перед ним – ещё одно тело:
раздетое;

в тесных кровавых точках
бёдра, спина и плечи.

Концерт окончен,
больше тут делать нечего.

только не сегодня

Прощание и прощение сходятся в слове прощаемся,
сложно уйти без глаголов и деепричастий,
сложно с ними не переусердствовать.
Мысли кричат по-чаячьи —
превращаясь в обратную клиновидность сердца.
Боль становится каждым из нас,
и в этой силе несоответсвий
разрастается диссонанс.
Слезы, как дождь над разбитой трассой,
просолят каждый кубический сантиметр пространства.
Неделимое не сразу,
нехотя,
но даст трещину.
Закон чехова,
как законы физики —
неизменчив:
если есть ружье — оно выстрелит картечью
если есть петля — в ней созреет висельник.
А ты наденешь колготки в клетку
и станешь пиксельной.
Вау.
Моя милая тян,
коничива.
Твои глазки — озёра,
в них в пору топить котят;
твои глазки — два омута,
и как водится, если есть черта —
должен быть шаг
и никак по-другому.
Жар июности сердца
потушит январварский холод,
заиндевевшие пальцы хрустнут затвором,
с низкого старта ринутся все мои демоны,
с некоторыми я не был даже знаком.
Бесцельно
зазевалось дуло винчестера,
корни ствола прорастают в лице,
дальше, как говорят офицеры —
дело чести,
но утонет пуля в зубах.
Прилипнет к нёбу;
сгниет;
станет зубом глупости;
незримым скребущимся обитателем.
Кровь вытекает с памятью,
ни капли б не упустить.
Помню как ты меня гладила,
словно форму солдатскую цинк.
Прощание и прощение сходятся в слове прощаемся,
сложно уйти в несвободе,
прямоугольная сота ожидает на кладбище

черти несут (чревоугодие)

распятие на кресте, на языке обла́тка.
войдешь в костел сирым грешником, а кем выйдешь обратно?
кушай тело господне, пей его сладкий сок.
вечно пустой желудок к пустым позвонкам присох –
не принимает божьих даров.
рвет за углом на автобусной остановке.

смотрят как на животное.
сплевывают под ноги:
чертов скот.

автобусное колесо раскатало кота,
от кота остались шкурка да святая вода –
черные, как свежевыкачанная нефть –
матовая темнота на раскуроченном асфальте.
тени проезжающих автобусов продолжают на нее падать,
уплотняя и спрессовывая чужую смерть.
сингулярность – не сингулярность,
уносишь тело на своих руках
подальше от греха,
хоронишь в парке под акацией.

где костел – там и хостел,
но сегодня на паперти ни медяка, ни кости.
чем тебе лебеда не еда?
горсть земли как обла́тка под небом тает,
но не держится ничего внутри живота,
все вываливается на скатерть.
солнце катится за́ город ночевать,
вот и ты катись на пажити да луга,
сингулярность – не сингулярность,
подальше
и от греха.

идешь на привязи за закатом,
зарево выжигает глаза.

золото на щеке, на языке облака.
войдешь в костер человеком – а выйдешь обратно?
но пока закатное пламя по тебе стекает,
легка рука возле шейного позвонка.
собираешь в ладони золото
и лакаешь.